Orphanage "Ring of Bells"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Orphanage "Ring of Bells" » • Архив эпизодов » Коридор


Коридор

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

Богатый на лепнину коридор имеет стены цвета экрю. Тут всегда снуёт народ, обычно коридор никогда не пустеет. Кроме ночи, разумеется, но и такие любители приключений найдутся.

0

2

Начало игры.

Было ещё достаточно тихо, но Вилли уже будто наперёд, в замедленной съёмке, видел, как через пару минут коридор начнёт заполняться оголодавшими за ночь детьми.
Сейчас же, выйдя из комнаты и спустившись на первый этаж, он слышал лишь редкий топот, громкие зевания и разные в степени громкости шорохи. Приют просыпался.
Лёгкий озноб, который обычно бывает с утра у каждого, ибо ревнивое, но безумно тёплое, родное одеяло никак не хочет выпускать во внешний мир из своих объятий, не прошёл, правда, стал немного другим. От него не кружилась голова. Наоборот, будто сотни маленьких, микроскопических иголочек весело «отплясывали гопак» на коже, попадая в каждое нервное окончание, и сгоняли сон, сковывая каким-то искусственным, но жутко бодрящим, до стука зубов, холодом.
Вильгельм зябко ёжился, периодически вытягивая висящие, будто у Пьеро, рукава белого джемпера и периодически кутался в шарф, стараясь укрыть какую-то совершенно открытую, болезненно тонкую шею, торчащие ключицы и явно просвечивающие под тонкой кожей рёбра.
Вилигелим редко рисовал с самого утра, но это утро именно с этого началось.
Подскочив на кровати, он тут же схватился за альбом и карандаш, вцепившись в него заплетающимися пальцами, и сонно, но очень старательно, стал чиркать набросок.
Вот и сейчас Фантом медленно шёл по коридору, изредка сходя с траектории движения и натыкаясь на стены, уткнувшись в свою потрёпанную, толстую тетрадь, и усердно рисовал собачью морду.
Морда эта была преужасна – это был чёрный, оскалившийся, лохматый пёс. Его длинные, кривые, но очень острые клыки, как, в общем-то, и все зубы, которые больше подошли бы акуле, жутко торчали из-под тёмных губ. Где-то между челюстями, из приоткрытой пасти, с которой капало что-то чёрное, виднелся заострённый язык. Отдельный акцент был сделан на глазах животного – они были красными, практически однотонными, однако слегка светящимися.  Зрачка у пса практически отсутствовал. Лишь маленькая, еле различимая чёрная точка.
Этот пёс часто снился Вильгельму. Он был во всех его снах, но где-то заднем плане. Но именно сегодня он подошёл близко. Очень близко. Вилли не знал, бояться ему это существо, или нет, ведь оно не причиняло во сне никакой боли и даже не лаяло на мальчика. Оно издавало глухое, гортанное рычание с каким-то металлическим скрежетом. Однако положительного расположения животное тоже не показывало.
Просто держалось чуть дальше, чем близко.
Но в этом сне зверь дышал прямо в затылок, Вильгельм будто в реальности слышал, как шипит трава, разъедаемая кислотой, капающей из пасти, как огнём горят волосы от дыхания, и как леденеет всё внутри от рычания. И стоило только один раз обернуться, что бы этот живой, динамичный кадр навсегда врезался в память.
И именно сейчас Вильгельм, водрузив на нос большие круглые, смешные очки старательно, стараясь не выйти из нужного состояния, пытался запечатлеть этот кадр.
- A world beyond your sleep  beyond what's real an in safety hidden sphere.  Away from our daily reality, truth lies out there… - тихо пел воистину волшебный голос в голове мальчика. Одна из его любимых песен. И он тихонько вторил ей, неразборчиво мурлыкая слова, зато точно попадая в ноты.
- Мурлычет чего-то. Это ведь тот новенький да? – послышался какой-то совсем уж детский голос.
- Ага. На инопланетянина похож.
- А вдруг он за нашими мозгами пришёл? – парочка совсем маленьких детей прошла мимо Вилли. Он даже чуть приподнял голову, глядя на детей поверх очков.
- Не исключено! Смотри, какие очки глупые, видимо, своих мозгов точно не хватает, - маленькая и на вид довольно хулиганистая девочка показала на Вильгельма пальцем. Фантом в ответ на это широко и абсолютно искренне улыбнулся, возвращаясь к рисунку.

0

3

------- > гостиная
Что такое гнев? Что мы чувствуем, когда его ощущаем? Кровь бурлит, царапает горло тяжёлое дыхание. Упрёк и горе. Но видимо, когда Элин по-настоящему злилась, она чувствовала совершенно иное. Нечто невообразимое, что всегда заставляло её подняться и с лицом хитрющего хищника выискивать свою жертву. Вот и сейчас, вроде успокоившись, она по новой начинала закипать, только это уже было другое. Это не злость, это праведный гнев девочки, которая вообще не привыкла делиться частичкой себя: своими рисунками. Почему перед Ричардом она уступила своему правилу, черт знает, но видимо зря вообще даже об этом подумала. «Зря, очень зря». Конечно, по сути, здесь ничего такого криминального нет – дело вполне поправимое. Но её это задело, что он слишком проникся такой доброте. «Если человек готов пальцы сломать за вещь, то, стоит сразу понять, если он даёт посмотреть на вещь вблизи, что про «сломать» он ещё помнит».
Теперь ищи его, хотя далеко не должен был уйти. Со зрением правда туговато будет его найти. Да и вообще бежать, никого не сбив кого-нибудь. Собственно, пару человек были грубо отпихнуты локтём, но вот... так случилось, что ускорившись, Уоллес нанесла вред и себе и кому-то ещё. Столкновение, очередное знакомство с холодным полом. Зажмурилась.
-Ай-яй, - бросила альбиноска, приоткрывая один глаз. Вроде бы точно на полу лежит. На спине. Ещё бы понять, кто стал её случайной «жертвой» и не успел ли тот и вовсе скрыться куда-нибудь. – Прости, - выдохнула девочка, ожидая любой реакции, но не спешила делать какие-либо действия. Лишь полностью открыла глаза и уставилась в потолок. Стучит пальцами, хочет повертеть головой, сесть – но что-то после такого хотелось лишь поваляться, подышать глубоко. «Сбилась с мысли. Так резко отрезало такую сильную эмоцию, что я сейчас чувствую пустоту».
-Это вообще нормально? – тихо-тихо сказал себе Элин, продолжая мысль.

0

4

/гостиная/
«Все. Все черно-белые. Странно. Но какие аккуратные штрихи, как много оттенков черных и серых цветов. В библиотеке, насколько я знаю, можно попросить цветные карандаши. Но почему тогда она не… Сомневаюсь, что она не в ладах с библиотекарем. Возможно, это ее стилистика. Отражение души и страданий. Не удивительно, что она не хочет их показывать. Забавно. Не хочет показывать слабину окружающим, поэтому из…»
- Ричард? – мысли прервал ехидный смех. – Неужели он еще жив?
Блондин поднял голову, одним легким движением сложил все рисунки в стопку. Это была Глория. Хоть Ричард и не обратил особого внимания на ее колкие слова, но ответил ей достойно, да так, что та еще и удосужилась фыркнуть парню вслед. Он остановился, и глядел ей в глаза, чуть склонив голову на бок, прекрасно зная, что это многих пугает. Дети не знают, чего ожидать, когда на лице нет ни единой эмоции. А так как Андерсон был в их глазах непредсказуемым, а на лице всегда было застывшее отражение ненависти, как казалось, то некоторые даже шарахались. Особо терпеливым, смелым или безразличным удавалось без капли страха или какой-нибудь негативной эмоции смотреть парню в глаза и вообще находится рядом. У других возникало желание убраться подальше. Глория не исключение. Она была скользким типом людей, которые готовы пожертвовать всем ради своего блага. Хоть девчонка и имела много друзей, была желанной у мужской половины, ответственной, но ее идеализм и цинизм не многих подпускали ближе, чем на «мы просто друзья». Ричард знал это. И знал, что если ей будет угрожать опасность, то на помощь никто не придет.
Гул. Голоса, перешептывания, колкие словечки и доброжелательные приветствия. Все было настолько знакомым, что немой мог буквально предсказать каждую сказанную фразу. Вон там парень как всегда чихнет из-за своей редкой аллергии на пыль. А пыль с подоконников по утрам не протирают. Вот две маленьких девочки. Они близнецы. Снова в один голос поздороваются с воспитателем. Воспитатель этот тут недавно, но уже успел всем полюбиться. Он в ответ кивнет и еще шире улыбнется. Все настолько предсказуемо, а Ричарду вовсе не скучно. Он никогда не испытывал скуки, слушая все это. Наслаждался каждым своим правильным «предсказанием», когда с виду могло показаться, что он просто задумался и смотрит в одну точку.
Слушает. Слышит, прислушивается.
Всегда слушал.
Снова, переложив рисунки в одну руку, неумело и неуклюже натянул другой рукой на себя платок. Но тот еще больше начал сползать. Сколько бы Риччи не крутился, пытался зацепить платок, но рисунки всему помеха. «Надо бы их вернуть, пока не…» Но платок уже упал. Риччи замер, меланхолично глядя на платок. Поежился от дуновения холодного ветерка, сглотнул. Горло снова болит. А то, что у него еще и температура парень решил утаить. Надо же хоть раз в неделю прогуляться по приюту. Главное, не подавать виду, что ты еще болен.
«Эйлин, ты идешь?» - как раз вовремя задал вопрос Ричард. Девчонка уже показалась среди сонного движения, настырно шла напролом. Причем с не очень довольной гримасой. «Чего это она?» Ричард редко задавал себе вопросы, он чаще выдвигал варианты ответа на них. Но не сейчас. Он искренне не понимал, почему Лин была такой недовольной. «Не уж-то из-за рисунков?» Смотрела девчонка куда-то сквозь блондина, не замечала его будто. Тут-то Риччи понял, что она без очков плохо видит. «Сомневаюсь, что она такая недовольная из-за того, что плохо видит.»
- Растяпа! Под ноги лучше бы смотрела.
- Ой, снова эта странная… Развалились тут.
Довольно-таки миловидная авария случилась всего в двух метрах от Ричарда. Он сделал два шага назад, не решаясь помочь. В глазах загорелась искра ужаса. «Блокнот.» Другие бы на его месте, наверное, помогли бы. Хотя бы спросили, все ли хорошо. Хоть как-нибудь отреагировали на это происшествие, хотя бы негативно, как большинство детей. Но нет. Парня больше всего волновал блокнот. Связь с миром все же. Которую он так легко утерял, доверив в руки такой невнимательной особе. Однако страх быстро затмился интересом. «А его я раньше не видел. Ты новеньки? С виду болезненный… Кажется, о тебе говорила мать. Надо записа…» Ричард снова в надежде оглянулся, ища блокнот где-то на полу. Помешкал вокруг, уткнувшись себе под ноги. «Плохо. Очень плохо.» Растерянность. Безвыходность. Это лишь мимолетное чувство, но оно с ног до головы охватило парнишку.
- Лин! – вырвалось беззвучное имя с уст парня. Он поглубже, несколько нервно закутался в платок. Чего он не ожидал, так того, что девчонка могла спрятать его блокнот, как обычно делал Джек, ее старший брат. Другого варианта в голове не было. Слишком привык, что ему только зла желают. Даже и подумать не мог, что Эйлин могла просто забыть блокнот где-нибудь, или положить в сумку. Хотел было протянуть руку, чтобы одернуть альбиноску, но вспомнил ее фобию. Чуть прикусил губу, снова оглянулся. Искал выход, пытался что-нибудь сделать. «Я ведь могу не своими руками привлечь ее внимание.» Парень помог встать новенькому, уже не обращая внимания на платок. Тот снова сполз. Обиделся, остался лежать на полу. Голова была забита несколько другими мыслями. Ричард же аккуратно взял за запястье новенького, боясь как-либо навредить, и прикоснулся чужой рукой к Эйлин.
«Кажется, мы оба мерзляки.»

Отредактировано Richard Anderson (Суббота, 28 января, 2012г. 12:22:58)

0

5

Мальчик в очередной раз наткнулся на стену, и какое-то время не мог от неё отойти, ибо какая-то очень широкая компания растянулась на весь коридор и шла, как говорится, напролом. Рисунок был почти завершён. Песня в голове сменилась на другую. Вилли очень нравилась эта мелодия. Голос сопровождался флейтой, воздушное пение и переливы звуков которой напоминали мальчику какой-то волшебный лес. Утренний, ещё немного сонный. Просыпающийся. С высокими, вытянувшимися вверх деревьями, раскинувшими свои кроны, наверное, у самого неба; с мягкой, шелковой травой с каким-то изумрудным сиянием. И пробивающиеся сквозь всю эту красоту золотые лучи солнца, чуть подёрнутые какой-то ненавязчивой, медовой сладостью, а от того безумно уютные. Такое солнце не режет глаз. Оно будто большое, лёгкое, но очень тёплое одеяло, бережно согревающее в своих свободных для дыхания, но крепких для души объятиях. Таких снисходительных, разрешающих поспать ещё пять раз по пять минут, а может и все десять.
Да, похоже, кто-то немного не выспался. Вилли сладко, как-то по-кошачьи зевнул и смахнул выступившие в уголках глаз слезинки.
- Neither myth nor fairy tale, could keep me from the path to the maze, but eyes upon me I could feel hidden in the shadows watching always… - не замечая даже самого себя, Вилли начал тихонько напевать вслух, - Something in the da…ой! – что-то, приближавшееся очень быстро, так влетело в мальчика, что тот тут же упал, приземляясь на пятую точку. Тетрадь выпала из рук отлетая в сторону и перелистываясь, очки свалились с носа, падая рядом, карандаш, наверное, потерялся навсегда. Фантома будто оглушило. Хлопая глазами, он смотрел по сторонам. Где-то фоном слышался звонкий смех.
- Да уж, неловкая ситуация, - подумал мальчик, пытаясь нашарить на полу очки, которые, кажется, специально прятались от него. Также сердце волновала и тетрадь, по которой в это время, кажется, кто-то прошёлся, о чём свидетельствовал звук сминающейся бумаги. Внутри Вильгельма надрывным плачем что-то взвыло от этого звука. Однако был ещё и другой аспект – кто-то упал. Причём Вильгельм корил за это именно себя. Ведь опрометчиво, когда коридор настолько оживлён, не смотреть по сторонам и под ноги. А он вообще из тетради носа не высовывал.
Чувствуя, как замурзился недовольно внутренний голос, мальчик, засуетившись, попытался встать, как вдруг ему кто-то помог. Какой-то странный паренёк. При этом с его плеч упал серый шерстяной платок. На губах Вильгельма даже появилась какая-то загадочная улыбка. Он вспомнил одну из медсестёр диспансера, в котором он провёл последние дни до переезда в приют. У неё был почти такой же, и на ночь она часто укрывала им Вилигелима, чтобы тот не замерз, а ночи в старом, обветшалом трёхэтажном здании были ох и холодные.
Вилли успел рассмотреть незнакомца. За несколько дней пребывания в приюте он, наверное, не видел его ни разу. Они были почти одного роста.
- Да и цвета почти одинакового, - Вилли тихо усмехнулся этой мысли. Однако вид у парнишки был очень болезненным, да и закутан он был весь чуть ли не до носа.
- Ему, наверное, холодно очень, - Вилли благодарно улыбнулся мальчику, потянувшись за упавшим платком, - спасибо большое, у тебя вот тут… - но договорить не дал довольно странный жест. Незнакомец осторожно, даже как-то бережно, что немало удивило Вилли, взял его за запястье и коснулся его рукой лежащей на полу девушки, которая с виду, в общем-то, была в сознании и просто смотрела в потолок. До Вильгельма, наконец, дошло – вот кто в него врезался. Но без очков он даже не мог толком разглядеть её. Почувствовав что-то у ноги, он нагнулся, осторожно высвобождая руку из чужих пальцев и, наконец, водрузив нелепые окуляры на нос, удивлённо уставился на…альбиноса. Да, девушка была альбиносом. Он уже видел её несколько раз, однако не знал имени. Из-за внешности её трудно было не заметить. Однако он совершенно не был согласен с мнением, что люди-альбиносы подчас некрасивы. Наоборот. Эта белизна выглядела как-то…очень органично.
Немного смутившись, Вилли чуть склонился перед лежащей на полу незнакомкой, протягивая ей руку.
- Извини, пожалуйста, совсем в тетради потерялся, ни людей, ни дороги не вижу. Ты не ушиблась? – от лёгкого волнения коверкая акцентом слова, участливо поинтересовался Вилигелим.

0

6

прошу простить за задержку и за такое количество хХ

Резко. Очень резко поднимается. Шустро, быстро, ловко встаёт на ноги, игнорируя протянутую руку. Шарит взглядом по пространству. Наконец, фокусируется на двух. Белых. Белые-белые, такие похожие, но по сравнению с Лин – оттенки серого. «Кто из вас?». Немой вопрос, страх на лице, но заметно пытается его подавить за дежурной улыбкой. Вроде и детской, а вроде и нет.
Казалось, звуков не существовало, до того момента, пока до неё не дотронулись. Кто-то выключил кнопку mute и теперь  Уоллес словно свалилась откуда-то. Ибо в действительности, пока лежала, её охватило оцепенение, что послужило выключению почти всех систем. Оградилась от мира на время, утопая где-то в мыслях.
- Извини, пожалуйста, совсем в тетради потерялся, ни людей, ни дороги не вижу. Ты не ушиблась?
Брови удивлённо поднялись. «Какой странный говор». Ей редко приходилось слышать английскую речь с акцентом, но если и слышала, то её это всегда забавляло. Эйла привыкла к абсолютно чистой речи. Смешок, поправляет чёлку, сверкая своими красными глазами. Где-то этого чудака она видела – если бы не выделялся из общего фона, по крайней мере, лично для неё, не запомнила бы его вовсе. Вот так судьба – любит предоставлять ситуации на блюдечке. «В тетради потерялся?». Скользит взглядом. «Ааа, тоже творческая личность».
-Не оправдывайся, - «ибо раздражает». Пожав плечами, девочка продолжила. – Логично, что ударилась, но цела-здорова. Ничего страшного. – быстро выпалила Лин и шагнула в сторону Ричарда, хитро щуря глаза. – Риччи, мои рисунки.
В требовательном тоне обратилась Уоллес-младшая, всем своим видом выражая недовольство. И желание при возможности прибить на месте. «Думаешь, зная мой страх, я от тебя отделаюсь?». Знак вопроса на лице.
-И да. Твой блокнот я оставила в гостиной, прости. Ах, да, - медленно переводя взгляд в сторону незнакомца, Эйла постаралась добродушно улыбнуться. Получилось. – Я Эйлин. А тебя как зовут? – вполне со всей детской наивностью поинтересовалась девочка.

0

7

«Да… Спасибо, Лин, что хотя бы не спрятала его. Хотя… Лучше бы спрятала. Плохо будет, если блокнот попадет в руки кому-нибудь сообразительному. Устроит игру в собачки или начнет испытывать бумагу на жароустойчивость. Как в прошлый раз, когда я выходил из комнаты за лекарствами.» Мысли с не очень хорошей перспективой  порождали за собой такие же неприятные картины будущего. «Что…? Что я должен сделать?» Пальцы лихорадочно сжали изрисованные бумаги, потоптался на месте, перестал смотреть под ноги. В голове штурм мыслей. Сейчас маленький домашний мальчик, которому постоянно показывали « как правильно», раскис, растерялся, когда его игрушку уронили на пол. Событие, которое происходит раз в сто лет. «Что…?» Рисунки завыли довольно-таки знакомым звуком . Перевел несколько усталый взгляд на бумаги. На Лин. Снова бумаги. Лин. «Чего она ждет?» Слишком много вопросов сыпалось сейчас на голову блондина. В таком состоянии не грех пропустить что-нибудь мимо ушей. Даже что-нибудь важное. Однако, привычка «слушать» у ребенка уже на подсознательном уровне, потому…
«- Держи,» - без видимой раньше бережности Ричард сунул Эйлин в руки то, что ей было так дорого. Церемониться с неприятелями ему не хотелось, а немой уже занес ее в свой список недоброжелательных  личностей, контактного общения с которыми следует избегать. Однако… Ричард все же продолжал надеяться на то, что его выводы слишком быстры и невнимательны. «Обычно люди так обороняются…» В голове снова прозвучала когда-то прожеванная мысль.
Холод. Наверное… Нет. Действительно. Холод – единственное, что чувствовал сейчас затуманенный разум Андерсона. Не удивительно, что внутри уже все горело. От малейшего дуновения прохладного ветерка или сквозняка температура поднималась, начинало першить в горле и темнеть в глазах. Но кого это волнует? Явно не Риччи. Он не из тех, кто может, хочет или умеет сам о себе заботиться. Наверняка его уже ищет медсестра по всему приюту. Постельный режим – это вам не шутки.
«- Астеник…? Слишком зависим… Наверное. Меланхолик?» - сознание снова переключилось с более важного на более интересное. Но вскоре голос в голове стал отдавать эхом, а слова – путаться. Риччи, как только ему надоело терпеть такое состояние, протер глаза, перестал пристально смотреть на новичка. Потеря равновесия – два неаккуратных шага назад. Возмущенные возгласы не были вознаграждены даже мыслью, а про любимый платок парень вовсе забыл. Риччи продолжал тереть глаза, прогонять «летающее» состояние, пока не встретился спиной со стенкой. Будто очнулся. Кинул взгляд на парочку белых, словно говоря какие-то прощальные слова или что-то в этом духе, и рванул с места, касаясь рукой стены. Блокнот важнее.
/Гостиная/

Отредактировано Richard Anderson (Суббота, 11 февраля, 2012г. 21:27:38)

0

8

Альбиносы интересовали мальчика, ведь он очень любил всё необычное. Нет, это не та страсть к экзотике, которая присуща многим людям, выросшим в достатке, или, если сказать точнее, даже в избытке. Он не видел в этом редкости, он видел в этом красоту. Необычную, неземную, захватывающую. Ту, которая бывает только в голове, в чьей-то фантазии, высказанной в картинах или невысказанной вовсе. Вилигелим подумал, что если бы ему разрешили, он бы с удовольствием нарисовал её. Одно огорчало – портрет не оправдает ожиданий. Ведь сама внешность – причёска, глаза, черты лица, - были для его рисунков лишь базой. А он мыслил дальше. Для него не было той толстой, деревянной резной, а может позолоченной рамы, в которые наряжают произведения искусства. Он этих красивых, но жестких граней не видел, он мыслил за их пределами.
Когда она вдруг резко поднялась, он тихонько ахнул, инстинктивно шарахнувшись в сторону. Сердце бешено забилось, но тут же успокоилось.
- Не оправдывайся. Логично, что ударилась, но цела-здорова. Ничего страшного.
- А-ага, - Вильгельм растерянно кивнул головой, внимательно, и почти не моргая – что выглядело как-то совсем неестественно – посмотрел на незнакомку. Он не моргал, однако глаза выглядели живее живого. Большие чёрные дыры в центре голубой бесконечности, именуемые зрачками, прямо на глазах постоянно то увеличивались, то уменьшались, придавая несколько сумасшедшему взгляду ещё и немного какой-то гипнотичности.
Завис, как компьютер при сбое в программе. Нет, что вы, думаете, Вилли так тушуется перед девушками? Отнюдь, тушуется он перед всеми одинаково. Но было бы в корридоре хоть немного меньше народу, и он был бы гораздо живее, если это определение можно как-то применить к маленькому человечку, похожему на какой-то хорошо отреставрированный полутруп или неупокоившуюся душу.
Ступор. Потеря в пространстве, потеря во времени, в голосах, в лицах, в самом себе. А ещё чего-то не хватает. Где-то он что-то забыл. Но что?
Хаос. Гул в голове. Странные фигуры среди мельтешащих детей. Высокие, тёмные.
- И где я их видел?
У них не видно лиц, но они улыбаются, это чувствуется в воздухе, который будто начинает темнеть. Он плотный, он как стена, он давит на кости, пытаясь заставить уменьшиться, свернуться в комок, в какой-то маленький кусочек себя и просто подождать, пока всё закончится.
- Боже, сколько эмоций, сколько чувств, ощущений…спина от них не болит, а?
- Немного
, - сам с собой.
Шелест бумаги показался громом. Но долгожданным громом. Вилли будто очнулся. Взгляд прояснился и из заледеневшего кукольного снова стал открытым до самых недр томящейся в маленьком теле души, каким-то детским, болезненно-добрым и чуть-чуть сумасшедшим.
Вилл удивлённо посмотрел на мальчика, которому только что протянул шаль, поднятую с пола. Но она так и осталась в руке. Тот даже не взглянул на неё. Вилли не видел его лица, но чувствовал в воздухе смятение. Такое иногда бывало. Маленькая эмпатия для определённых людей. Просто бывает странное чувство тяги к чему-то. Или кому-то на каком-то основании? Не понятно.
- Запу-утался?
- Да…надо как-то…

- Я Эйлин. А тебя как зовут? – незнакомка добродушно улыбнулась, совсем ребяческим взглядом глядя на Вилигелима. Не было той резкости в движениях, в голосе и взгляде. Будто испарилась. Вилли это немного удивило, но поразмышлять об этом он пообещал себе позже. Затвердевший ком мыслей дал трещину и рассыпался. Голове стало легко. Просто приветствие, но как же он ей сейчас благодарен.
- А я… - Фантом немного смутился, переминаясь  с ноги на ногу, - а меня Вилигелим, - мальчик широко, как-то совершенно по-кошачьи улыбнулся. И почему-то именно сейчас понял, чего ему так не хватало – тетрадь, упавшая на пол и наверняка уже затоптанная десятками ног.

+1

9

Что такое тайна? Тайна по загадочности этого слова может скрываться практически во всем. От обыкновенного ежедневного воздуха и до непознанного простора вселенной. Сейчас тайна лично крылась в этом молодом человеке, который слегка пританцовывая и напевая какую-то знакомую мелодию, расхаживал по просторам коридора с довольной улыбкой на лице. Толкового ответа на этакое поведение, конечно же, не представлялось для большинства, хотя многие отвечали «он счастлив, потому что это он». Теоретически, совсем те-о-ре-ти-чески они могли оказаться правыми, но счастлив сейчас отнюдь не только он, но и некоторые другие в этом пространстве. Конечно, это можно назвать чистой случайностью или обыкновенной ложью, но в преднамеренности действий некоторых личностей Сайто не сомневался. Толковый пример - тетрадь, которая так случайно распласталась на полу, и оказалась придавленной некоторыми «другими». Они вполне могли ее подобрать и услышать обыкновенное человеческое «спасибо», но людям свойственно это чувство чистой радости. Радости злорадства или обыкновенной глупости. В этих действиях Сайто видел свою непредвиденную, и, казалось бы, неправильную красоту, которая ценилась у него на абсолютно другом уровне. Все дело в любви.  Но вряд ли Хаджиме был записан в ряды хиппи или еще чего-то в этом роде. Это другое…
Впрочем, сейчас он целенаправленно отправился к этой тетради, не обращая внимания на канцелярские мелко-озабоченные  серые лица, которые его окружали. Только некоторые из этого множества были раскрашены в цвета. Ярко так, умело.
До этого он просто стоял у стены, молча вслушиваясь в какой-то трекhttp://sf.uploads.ru/KRfE3.png и наблюдая. Да, наблюдая за серой массой ища что-то интересное,  неразгаданное. Сайто был человеком жутко любопытным. Вечно совал свой нос в чужие дела, вынюхивая что-то стоящее и горько-сладкое. Такому как ему непременно нужно побывать на каждой горе, везде оставить свой след. Свою отметину. Пописать на каждое дерево. А потом забыть о нем. Да, каким-то таким он был... Вот сейчас он и всматривался с хитрым прищуром в помятую тетрадку, на которой некоторые оставили свои следы, отметины.
-Ох, это совсем не хорошо... – Настрой его моментально переменился и он как-то печально по утружденному выдохнул, цепляясь пальцами пианиста за краешек тетради, разглядывая ее содержимое. Точнее в то, что успели оставить люди. Как громко сказано… Скорее уж дети. Вглядывался изучающим взглядом по этим отметинам зависти или обыкновенной неосторожности. Но это отлично было видно и различимо. Здесь и здесь...
- Красиво… - Мечтательно и забыто произнес он, усмехаясь про себя, стараясь не выдавать свою истинную натуру под легкой улыбкой на губах. С ценностью красоты явно были проблемы, если он в рисунок толком не всмотрелся, чтобы говорить такое. Да и честно он не представлял никакого интереса для Сайто, а заинтересовать его могло, конечно же, кое-что другое…
-Твое? – С самым веселым и приветливым видом  поинтересовался брюнет, подходя и протягивая помятое художество хозяину. Конечно же, он видел это эпичное столкновение и не забыл тихо похихикать в сторонке, но про манеры этикета забывать не стоит. Хоть чуть-чуть. А приветствовать давнюю знакомую не стал. Ну, ничего, успеется.

+1

10

Для Эйлин всегда существовал свой маленький мирок – особое пространство, в которое попадали люди, что находились в поле зрения, на которых она могла сфокусировать взгляд и, собственно, увидеть. Остальным же просто не повезло, хотя быть проигнорированным кем-то из Безымянных порой казалось счастьем несусветным. Иногда такая композиция обстоятельств её огорчала, потому что всегда приходилось полагаться на ощущения и реакции близ стоящих, а иначе не поймешь, когда нужно реагировать на что-нибудь кульминационное. С одной стороны, это был большой и жирный минус, что неоспоримо лишь вредило, с другой стороны можно было с чистой совестью всех игнорировать и даже не задумываться о многих мелочах. Которые в принципе, Лин уже давно не волнуют. Когда довольно долго живешь с таким-то зрением, само собой получается привыкать к таким устоям несправедливости природы, что подарила ослепительную белизну, но ограничила по параметрам физического здоровья. Смирились. «Видимо, сейчас его очередь быть моим зеркалом». Незаметно прищуривается, фокусирует взгляд и делает шажок ближе. Как бы между прочим. «Ви-ли-ге-лим... Почти созвучно с Вильгельм». Примерно прикинув, как это надо правильно произносить, девочка наблюдала. Его действия, как минимум забавляли, а улыбка по странным свойствам делала свою же улыбку чуть теплее на несколько градусов, делая чуть ли не пьяняще доброй. А потом сам диву даешься, что имея в запасе постоянные негативные гримасы у тебя выходит... это. Такое невинное, многозначительное и, вполне возможно, начало дружбы. Такое чужеродное для многих и чисто такое, что не каждому захочешь продемонстрировать. По крайней мере, для тех, кого Уоллес могла защитить словом или же собой лично, она могла этим пожертвовать и была готова пойти на такие жертвы, но виду первое время точно не подаст. У неё это, к тому же, было по настроение или впечатлению, но все же такое внутреннее стремление, которое буксирует за собой все детские устои, тяжелую жизнь и негатив, создает ощущение, что Лин вполне можно довериться.
-Знаешь, у тебя интересное имя, - кивает своим словам, в силу своей уверенности в интересности имени. Как приложение к убеждению. – Честно, может лишь потому, что подобное не слышала. Оно... сказочное.
Элин склонила голову набок. Все же жертвовать открытостью... сильно. Непорядок. Все же для статуса стоило бы вернуть ту резкость, но не выходило – сразу все сжималось и пихалось в клетку. Зверек сегодня отдыхает...или? Что-то зашибуршился, Лин попыталась найти ответ в глазах нового знакомого, в его мимике. Взгляд метался из стороны в сторону, улыбка исчезала. И казалось вот-вот, она почти догадалась, как реагировать, но все хлопком скомкалось, оставляя за собой конфетти.
- Твое? – почему-то от веселого тона, что исходил где-то справа, повеяло могильным холодом. Эйлин повела плечом, поворачивая голову чуть влево. Поморщилась, поджала губы, всем своим видом показывая не то отвращение, которое обычно бывает, когда люди слышат что-то неприятное, не то раздражение.
-Вижу, когда тебя воспитывали, этикет в твою светлую голову гвоздем не вбили, - пробормотала недовольно альбиноска, сложив руки на груди. «Голоса оказалось достаточно. Ну надо же!». – Печааально.

0

11

- Тетрадь, тетрадь, тетрадь... - это слово так билось в голове, что стало больно в висках. Тетрадь - маленький мир. Пусть чёрно-белый, но ведь его так легко раскрасить с помощью мыслей и цветных карандашей. Тетрадь – место, где тебя никто не ждёт, но ты может вернуться туда без зазрений совести, зная, что не выгонят. Странные домики, плетёные в косы радуги, странные птицы и кошки, много бабочек на полях и множество самых разных персонажей. От очень маленьких, до очень больших, от очень злых до очень добрых. И этот странный пёс…Вилли переживал за него. Безумно переживал. Вот так просто беспокоился за существо, которое часто не давало ему нормально спать, заглядывая прямо в душу горящими адским пламенем глазами и дышавшее прямо в затылок. Казалось бы, оно и к лучшему – страх воплощён и  потерян, но слишком рано. Так рано Фантому не хотелось это терять. Хотелось узнать, кто это, что это, почему это и зачем. А вдруг Танатос на самом деле не такой страшный, каким представляется? Сотни вопросов останется без ответа, и если бы они могли вот так просто оставить бедную голову Фантома…
Он насочинял себе самых разных картин. И разорванную в клочья бумагу, и смятые по отдельности листы, разбросанные по всему коридору, и исписанные чужой рукой рисунки, множество отпечатков ног на белоснежной, с бледной клеткой, бумаге. В голове что-то вопило от всего этого. Выло, истерично колотясь в виски. Внутренний голос же изображал из себя успокоительное, царапая душу своими длинными когтями и нашептывая, что нужно просто смириться и познакомиться уже с реальным миром. Ах, невыносимая же какофония!
-Знаешь, у тебя интересное имя, - Эйлин утвердительно кивала головой – Честно, может лишь потому, что подобное не слышала. Оно... сказочное, - а вот и резкая смена темы, хоть ненадолго заглушающая панику.
- С-сказочное? – неожиданно для себя заикаясь, переспросил Вилли, удивлённо глядя на Лин, - н-ну, конечно, возможно, но… - смутившись, он сцепил в замок кривоватые длинные пальцы, начиная их заламывать, - хотя…Возможно, ты просто не слышала. Ведь моё имя... Его, - взволнованный вздох, - его не бывает, - неловкое молчание, - но меня и в самом деле так зовут! – добавил, опасаясь недоверия. Вот и вышел парадокс. И, правда, как в сказке. Странная только уж больно сказка.
И снова приближается эта тонкая грань между задумчивостью и молчаливым истеричным беспокойством.  Тетрадь, тетрадь, тетрадь…
- Твоё? – жизнерадостный голос за спиной и какой-то знакомый шелест. Снежок порывисто обернулся.
Господи, подари этому черноволосому чуду всего-всего-всего прекрасного, что только в мире есть, яркое тёплое солнце, попутный ветер и вечную улыбку, и чтобы счастлив ты был безмерно, рассвет души моей! –наверное, что-то такое и многое этому подобное можно было сейчас прочитать в широко распахнутых и чуть ли не искрящихся огромных голубых глазах, частично прикрытых толстыми стёклами нелепых очков.
- Моё, - тихо сказал мальчик, забирая потрёпанную тетрадь, и прикасаясь к её листам так, будто они могут рассыпаться от неосторожного движения. Некоторые листы смяты, некоторые порваны, заломилась довольно плотная обложка, но это ничего, это всё ещё можно поправить, хоть и смотреть на свой маленький мир, безжалостно затоптанный детьми, немного больно.
- Спасибо, - тихое и прямо таки сияющее, с подрагивающей где-то в горле, трудно скрываемой радостью - тетрадь на месте. Поводов для беспокойства пока нет. Фантом поспешил убрать её в сумку, однако, завозившись с разошедшимся замком, немного вздрогнул, от снова переменившегося тона альбиноски.

0

12

- Спасибо.
«Ах, вот оно воплощение невинности и добродетели…» - Подумал Сайто, закрыв глаза,  и мило улыбнулся уголками губ. Рука при отдаче тетради законному владельцу немного растопырилась в пальцах, мол, говоря как будто бы «пожалуйста» и показывая, что ни на что больше он не претендует. И так уже насмотрелся, что сказать. Кстати говоря, этого паренька он, кажется, видел впервые… по крайней мере такую обложку было бы трудно не заметить… О суждении тут конечно и речи быть не могло, но те первые мысли скорее уж были резким комментарием при виде чего-то шокирующего. Ну да, в подобном месте такое явно могло шокировать, и Хаджиме сразу же заподозрил подвох. За такими вот людьми могло скрываться что-то интересное, так, по крайней мере, считал брюнет. Может он уже настолько потерял веру во все хорошее, что не считает такое поведение за обыкновенную норму? Да, наверное, так оно и было, учитывая, сколько людей он через себя пропустил.. людей наполненные страданиями. Впрочем, сейчас он решил снять свой собственный мир звучания мелодии себе на шею и открыться всеобщему, не менее прекрасному.
-Вижу, когда тебя воспитывали, этикет в твою светлую голову, гвоздем не вбили. – Ну, прямо как по расчету ей богу. Будто такого момента и ждала.
Сайто внимательно поглядел на девушку, и ему показалось, что в глазах ее пробежалась молнией злобная насмешка. Впрочем, от этой молнии остался вполне заметный гром на лице, показывая все свое недовольство. - Печааально. - Но Хаджиме предпочел сделать вид, что не заметил ничего такого и просто ответил все как есть.
-Этикет? Да, пожалуй. Видать это оказалось чрезмерной головной болью. Прости-прости за такую грубость моего тяжелого детства!  – Казалось еще немного, и он рассмеется, сколько фанфарства он вложил в свои слова, сколько насмешливости он приписал собственным родителям, которые не заботились о нем не в ком разе. Да и сейчас ему было все равно, особенно на те не повешенные картины в его жизни. – А ты я смотрю все такая же раздражительная, как и прежде. – Все же не сдержавшись, проговорил брюнет с таким же незатронутым и улыбчивым видом. То ли ему это нравилось, то ли еще что-то. На самом-то деле он и дальше мог игнорировать Лин или высказывать ей что-то в этом роде, чтобы любоваться этим лицом. Одно наслаждение! Но тут, однако, не они одни, а сейчас его интересовал кое-кто другой.
-Смотрю, у тебя появился новый приятель…  - Хаджиме медленно перевел свой взгляд на другую жертву недавнего столкновения и как-то повязывающему  требовательно посмотрел ему в глаза, будто всем своим видом показывая, что ждет от того приветствия или еще чего-то в этом роде.

Отредактировано Saito Hajime (Пятница, 24 февраля, 2012г. 01:05:47)

0

13

Пропускаем пост Эйлин.

0

14

-Вижу, когда тебя воспитывали, этикет в твою светлую голову гвоздем не вбили. Печааально, - удивлённый взгляд на Эйлин.
- Этикет? Да, пожалуй. Видать это оказалось чрезмерной головной болью. Прости-прости за такую грубость моего тяжелого детства! – аналогичный взгляд на незнакомца.
Вилли то и дело вертел головой, глядя то на брюнета, то на альбиноску. Агрессия была только со стороны Лин, однако Фантом вот-вот готов был увидеть между ними голубоватые разряды молний.
- Отношения у них, наверное, не важные…
- А ты я смотрю все такая же раздражительная, как и прежде.
- А знакомы, наверное, давно… - мысленно потерявшись и отстранившись от окружающих, мальчик уставился куда-то  в пол уже и не надеясь, что о нём вспомнят.
- Чего от меня кому надо?
- И в самом то деле! – однако, внимание на него всё таки обратили. Да ещё какое.
- Смотрю, у тебя появился новый приятель… - Снежок медленно поднял опущенную голову и вздрогнул, сделав маленький шаг назад, когда наткнулся на выразительный взгляд стоящего рядом парня.
Глаза – это ведь такое уязвимое место. И если не уметь закрывать их от окружающих, можно что-нибудь прошляпить. Например, какую-то умную мысль, или грязное ругательство, а может параллельный мир, атак зазеваешься, и душу вытянут, оглянуться не успеешь. А глаза напротив, кажется, именно этим и занимались. К чему-то обязывая, тянули, тащили что-то изнутри будто клещами, так, что где-то в животе начинало неприятно щекотать. Будто сквозняк.
Этот взгляд сбил Вилигелима с толку. Он совершенно растерялся, не понимая, кто и что от него хочет. Потолок стал ниже, стены ближе,  и даже в грудной клетке стало тесно. Она тихонько трещала. Так Вилли казалось. Всё пространство уменьшилось до пределов зрительного контакта.
- В себя приди.
- А?
- Давай-давай, чего испугался-то? Всё хорошо. Просто открой рот и… и представься, хотя бы. В этом нет ничего зазорного.
- Точно,
- робкий выдох, - а-ам, я…
Чёртов французский язык, который так лезет в голову в моменты волнения, затмевая собой всё, что только можно, и даже безудержную фантазию мечтателя. Мальчик жутко смутился, вновь опуская глаза и краснея, будто девица на выданье. Но потом, кажется, вспомнил «как это по-английски».
- И-извини, я, наверное…м-мы ведь не знакомы? – скорее, сам себя переспросил Фантом, поднимая взгляд и поправляя то и дело съезжающие на нос нелепые очки, - с-спасибо за тетрадь ещё раз….Меня Вилигелим зовут, - широко улыбнувшись, он протянул незнакомцу извечно ледяную руку, перед этим «вытряхнув» её из вытянутого рукава джемпера. Внутри всё немного подрагивало, как будто за два шага до того, как зайдёшь в холодную воду. Точнее неизвестно – холодная она или нет. Но готовимся, как известно, к худшему, от того и страшно. Для Вильгельма первый шаг к знакомству с кем-то ассоциировался, наверное, именно с этим. Ведь если бы можно было знать заранее. Но тут даже прогноз погоды не поможет. А ощущение собственной никчёмности и убогости извечно только всё усугубляет.

0

15

Калейдоскоп. Смазанные краски. Вновь и вновь вершат правосудие и играют со зрением. «Не существует?». Один разряд негатива мимо. Лин смотрит, внимательно смотрит на сказочного друга – тот все же не безнадежно потерян. Интерес, интерес разрывает на части все, что только можно внути. Смачное чавканье. Ещё и пожирает. «Сказочник-хронист».
-Я тебе верю, - вырвалось из груди птицей.
Этого хватало. Эти слова для Эйлин не пустые – они наполненны очень глубоким смыслом по самое дно. Но Вилигелим правда зацепил её всем своим видом, всей своей сущностью. И жестокий нрав и вся та черствость, что она переняла из общества, казалась, вот-вот звездной пылью распадется и преклонится перед этой святостью. И добротой. Искренностью. «Как же...как же».
-Этикет? Да, пожалуй. Видать это оказалось чрезмерной головной болью. Прости-прости за такую грубость моего тяжелого детства!
Её одухотворенное лицо снова вернуло эти изгибы раздражения. Жужжит, как назойливая пчела. Но, кажется, она настолько прониклась сказочником, что не нашлась что ответить сразу. А ведь у Уоллес всегда были на готове фразочки, пропитанные не только ядом. Лин, куда ты там пропадаешь?
-Нашел, на что списывать свой идиотизм, - только и буркнула девчушка, помотав головой. Кажется, из её головы напрочь вылетел весь негатив. Опустошили. И куда дели, спрашивается?
Снова эта безмятежная прохлада. «Комитет по встрече готов».
Понурила голову, проводя пальцами по лицу. Словно стягивает паутину. А ведь такое чувство, что ей и впрямь видоизменили сознание. Пару сеансов и зверька усыпили.
-Волшебная доброта, - тихо говорит. Себе самой. – Которая привязывает гнев на цепь... поглощает, как черная дыра. Как сказано!

0

16

Пропускаем пост Сайто.

0

17

/Гостиная/
До триумфа оставалось всего ничего – 10 метров и тяжелая деревянная дверь. А дальше – свобода. Сигареты прожигали карман толстовки, хотелось поскорее расслабиться. Вчера не удалось, но сегодня он точно закурит, прогонит дым по легким. Конечно, небезопасно было носить полупустую пачку драгоценного наслаждения в кармане, но пока что его ни один воспитатель не остановил ради случайного обыска. А если бы нашел, то все началось бы нудной речью о вреде курения. На ней бы и закончилось. Знал ли Джек о вреде курения? Лучше всех остальных. За этим занятиям его ни разу не застали, но даже дети упрекали и поучали. Приютские дети, которые, в общем-то, и сами не ангелы, не имеют права, как считал Уоллес, упрекать его в чем-то. Были исключения. Взгляд одного из них он сейчас чувствовал у себя на спине.
- Тц, - парень заметил краем глаза своего преследователя, закрывая за собой дверь гостиной. Как будто эта дверь остановит Фанатика.
В коридоре было не так людно. Не успели расползтись по теплым норам только самые сонные и больные. Зимой таких хватало. Они беспомощно хватались за свой остывший чай с медом, единственное лекарство, как за соломинку. Если нормальные люди лечатся таблетками и постельным режимом, то приютские натянут шарф, возьмут чай и будут распространять свои «я не болен» везде, где только можно. В приюте не существует ни постельного режима, ни таблеток. Здесь каждый сам себе врач.
Джеку показалось, что он слышал знакомый смех.
Вот, навстречу Джеку быстрым шагом идет весьма симпатичная особа, которую он совсем не интересует. Она смотрит куда-то сквозь. Или даже за него. Ответ на вопрос «Что же такого интересного там за спиной?» заставил распрощаться с идеей покурить.
- Вот уж точно фанатик, - буркнул себе под нос Уоллес, поворачиваясь лицом к своему преследователю. Теперь он понял, кому принадлежал этот смех. Искренний, тихий, но сдавленный, словно обладатель немного стыдился причины. Похож на его собственный. Это был смех Мэла. Он подождал, пока Защитник подойдет.
Не надо было слов, чтобы выразить ту ненависть, которая сейчас витала вокруг Джека. Без гнева. Он смотрел прямо, как на равного по силе, в чем иногда сомневался, когда казалось, что Роуэл вот-вот сорвется с цепи.  Джека вообще в последнее время разозлить было сложно, но сейчас, кажется, голова закружилась не просто из-за переполнявшей его ненависти.
Мэл выглядел решительным и непоколебимым. В общем, как обычно. Вряд ли он сам был в восторге от того, что ему придется вместе с «этим» существом иметь что-то общее. Роуэла считали добродетелям и защитником слабых и беспомощных. Джек его таким не считал. Надо обладать хотя бы несколькими позитивными качествами, чтобы разглядеть их в так называемом «Защитнике». Он был прирученным волком. Как бы волк ни старался стать лучшим другом человека, он все равно дикий. Так и Мэл. Это одновременно вызывало восхищение и отвращение. Джек восхищался диким зверем и хотел бы его увидеть, но презирал желание быть хорошим. Оно было фальшивым и ненужным, тем более в приюте, где действуют правила стаи. 
- Почему бы тебе просто не отъебаться? – прямо и холодно. Нечего было мудрить. Ему и самому было интересно.  – Неужели так хочется позлорадствовать? Разве это разрешает твоя вера?
Ему было интересно посмотреть на зверя. Не на защитника или фанатика, а на Кармэла Роуэла. И чтобы получше рассмотреть, он подошел поближе, вплотную. Искусственная улыбка шакала на лице и шепот на ухо:
- Не хочу ничего общего иметь с фальшивками.

+1

18

Одно "клац". Нет, Джек же не может всерьёз надеяться уйти? Ещё два "клац" - Кармэл выходит в коридор и ловит взгляд прохожей девочки. Кажется, она улыбнулась ему краешком рта, и Роуэл выпадает в ступор на миг, пока не вспоминает, что они незнакомы. Это объясняет неожиданную приветливость; мальчик успокаивается и делает это ровно к тому моменту, как Уоллес оборачивается к нему. "Ты странный, Уоллес", - хочет сказать Кармэл. - "Если не хочешь видеть меня - брал бы фору, ты удрал бы от меня... я не стал бы за тобой гнаться. Кому ты нужен. Других при мне не трогай и сам на глаза не попадайся. Но нет же, нет, ты готов провести полдня в подвале с тем, кого ненавидишь, и всё ради возможности немного поупражняться в злословии. Да, ты странный, Уоллес".
Сверхчувствительный, как экран нового продукта "Apple", Мэл может среагировать на что угодно, жест, слова, интонацию, завестись с полпинка. Но упорно лезть во все стычки, провоцируя их, создавая их буквально из ничего, постоянно и непрерывно, - этого бы Кармэл не стал делать, даже будучи атеистом. Можно сказать, первый раунд за ним - Джек начал выходить из себя и ёрничать раньше, в то время как Роуэл всё ещё сохранял спокойствие. Беда была только в том, что в эту игру Кармэл играл один, сам с собой. И точно знал, кто проиграет.
Они встают нос к носу - Мэл вдруг замечает, что он порядочно уступает Джеку в росте. И это парадоксальным образом придаёт ему силы, не той, которая нужна, чтобы принимать поступающие вызовы, а той, которая нужна, чтобы удерживать себя в рамках, нарисованных вокруг на песке. Кармэл так старается, чтобы построить на этом "чертеже" что-нибудь хоть сколь-нибудь значимое. Он не позволит очередной волне ярости смыть хлипкие намётки будущего забора - или что бы это ни было.
Уоллес открывает рот, и Мэл заранее знает, что сейчас произойдёт. Понимает по полному ледяной ненависти взгляду - забавно, глаза тёмные-тёмные, а Кармэл думал, что лёд белый. Он ещё не знает, но вскоре этот парадокс повторится зеркально. Начинается нечто, что можно с пафосом назвать противостоянием. Вот только обоих парней тошнит от неуместного пафоса.
Роуэл не успевает перебить. Он мог бы сказать, торжествуя и праздную свою маленькую победу над собой - пока что самоконтроль держит оборону: "Потому что мне нужно принести фонарей к Рождеству. Знаешь, дети, особенно младшие, любят фонари". Он мог бы сказать: "Ты сам придумываешь для меня мотивы, которые устраивают твою жажду злобы. Очнись". Он мог бы сказать, зная, что это будет открытая насмешка: "Не сквернословь, каждый раз, когда хочется выругаться, говори - хвала Господу". Но он не успевает, потому что Джек переходит границу до официального объявления войны.
Это удар под дых, и он вызывает даже не раздражение, а жгущую, поднимающуюся из груди и подкатывающую к лицу обиду. Кармэла прозвали Фанатиком за то, что он назовёт своего сына (если у него когда-нибудь будет сын) именем Джастис. За то, что он молится вслух и сводит к Божьей милости всё происходящее в этих стенах и снаружи. Почему люди не называют фанатиками тех, кто только и делает, что рисует, или тех, кто живёт мечтами о каких-то родственниках за океаном? Почему вечно прикапываются к тому, что для него главное? Почему никто не может представить, что за этой верой есть собственный пережитый кошмар?
"Ты нарываешься, сукин..." - думает Кармэл, но обрывает мысль. И так ясно, что там в конце, ни к чему накручивать себя. Это чертовски обидно, что насмехаться над верой так просто. Но что действительно бесит - так это то, что именно Уоллес считает себя вправе это делать.
Вот и обратная ситуация - глаза Роуэла скорее светлые, но они горят огнём. То ли священным, то ли тем самым пламенем личного ада мальчика. "Тебя там не было", - думает он. - "Тебя там не было". Эти слова повторяются в его начинающем полыхать мозгу, как припев с заевшей грампластинки. Они удерживают самоконтроль Кармэла на плаву - пока что ему ещё даже не обязательно уговаривать себя вслух.
Джеку приходится немного наклониться, и Мэл не отшатывается, хотя его обдаёт запахом, от которого зубы заводят знакомую песню - пока ещё слишком тихую, чтобы сам Роуэл её услышал. Уоллес переходит одну черту за другой, он с мерзкой трещиной на лице вместо человеческого рта стирает песочную границу. Но Кармэл держится. Кармэл думает об испытаниях и наградах.
- Лучше быть фальшивкой, - он прекрасно понимает, на что намекает Джек. Они оба это знают, - чем пустой скорлупой. У меня есть хоть какой-то повод надеяться на спасение.
Спасение, ха. Ничего не значащие буквы, сложенные в случайном порядке, вот что это для Уоллеса. Кармэл отстраняется, чтобы вернуть себе грубо нарушенное личное пространство и взглянуть в глаза неприятелю. Мэл точно знает, что Джек нарвётся. Но искренне надеется, что не в этот раз.
- Кто ты думаешь, ты такой, чтобы спрашивать меня о моей вере? Что ты сделаешь с ответами - подотрёшься? Не сомневаюсь, - Роуэл качает головой, не отводя взгляда. Он ненавидит это существо, но старается трансформировать свою ненависть и - что это, презрение? - в искреннюю жалость. - Ты говоришь мне, чтобы я отстал, но сам лезешь с завидным упрямством, пытаешься что-то увидеть, что-то понять, но... - Кармэл плотно сжимает губы, чувствуя, как покалывающее оледенение начинает ползти по рукам. Ему становится страшно, но его мимика и так исчерпывает себя. - Ты не сможешь. - Он не объясняет; он хочет оставить это так. - Направь свою энергию в другое место.
Обида, раздражение, гнев. Мэл пока способен усмирить последние два, а с обидой как-нибудь уживётся. И всё же мысленно добавляет: "...а то прямо из жопы прёт".

+1

19

Для Уоллеса коридор практически опустел. В нем был только он и Мэл. И его слова, которые острыми иглами вошли глубоко-глубоко, туда, где у людей предположительно находится душа. Кармэл, кажется, этого и не заметил, но наверняка очень надеялся, что его слова все-таки что-то да поразят. Его фальшивое "Я" бережно закрывала ему ладошками глаза, не давая увидеть мир таким, какой он есть. Его напускное праведное поведение было одновременно и щитом и сковывающими цепями. Этот ангел, сидевший на плече у Роуэла, как змей из Эдема, сейчас говорил все за него.
"Пустой скорлупой..." - во рту пересохло. Своеобразный "вызов принят" отдавался эхом в голове, искрился, грозя зажечь высушенное поле его эмоций. Если бы Джек не был собой теперешним, то не раздумывая врезал бы защитнику, доказав что-то ни сколько себе, сколько ему. Но нет. Он расплылся в довольной улыбке, как будто уже победил. Потому что Мэл загорелся. Сложно было разглядеть за его шатким самоконтролем страх или гнев, но что-то точно было, полыхало в зеленых глазах. Бледные, серо-зеленые глаза. Они никогда не были такими, для Джека они всегда загорались недобрыми разрушительными чувствами, что неимоверно льстило и радовало, подкармливало его и без того раздутую самооценку.
"Скованный гнев грешного праведника".
Все же это лучше, чем если бы Фанатик опять начал читать свои проповеди. Они действовали на Уоллеса-старшего похуже всяких нравоучений от воспитателей.
- Ты не сможешь.
Улыбка так и застыла, как будто эти слова пригвоздили ее к лицу Джека.
"Странно, но мне казалось, что ты не ищешь конфликтных ситуаций."
Это была провокация. Его буквально взяли "на слабо". Этот короткий совет-хук так, как надо было. Как хотел Джек. Кармэл просто прямо сказал ему "Давай, выведи меня из себя". И причем с такой стойкой уверенностью и дрожащим спокойствием, что будто не он всегда срывается с цепи, как бешеный пес, стоит кому-то что-то сказать о его вере. Смешанные чувства поглотили Уоллеса. Если бы он мог, то рассмеялся бы, но ему мешала растекающаяся по всему телу лава. Показалось, если он откроет рот, то оттуда выльется поток разгоряченной необоснованной брани. Не его, конечно, а его демонов.
- Это смешно, - это так и было, да только сказано с выражением полного отсутствия эмоций на лице. У Джека это называется гневом. - Но раз ты принял вызов...
Парень медленно, не торопясь поднес руку к груди собеседника, совсем не намереваясь спугнуть его "внутреннюю монашку". Хотя в голове все его черти бесновались и орали во все горло, чтобы их сосуд, именуемый Джеком Уоллесом, впечатал Святошу в стенку. И также медленно, как лев сжимает челюсти на горле у своей добычи, взял его за ворот. Однако вырваться из такой хватки было бы сложно, учитывая то, что никто не собирался отпускать парня.
- Теперь мы пойдем в подвал, - прозвучало это как приговор.
И он, не отпуская дуэлянта, направился в сторону поля боя, беспечно отвернувшись от волка. Не здесь же, в самом-то деле. Принято думать, что Джек не дерется.
Он сам не понял, как ситуации удалось развернуться так, что он сам потащил Фанатика в подвал. А может, Роуэл своим поведением лишь этого и добивался? Но, если подумать, то это утро и не будет таким уж отвратным.
Вполне возможно, что никто никакой вызов и не думал принимать. Наверное, "ангел" Роуэла именно так и думал. Он думал, что лишь поставил наглеца на место, а получилось все совсем иначе. Получилось все так, как этого желал в глубине души Мэл и как настаивал на этом всем видом Джек.
Самое отвратительное, что эти двое, хоть они и не хотели иметь ничего общего, прекрасно понимали друг друга.

--------> Подвал

+1

20

Вызов. Значит, вот как это воспринял Джек. Ну да, можно было догадаться. Чего хотел Кармэл... нет, выразимся иначе: чего не хотел Кармэл - так это углублять конфликт; больше всего он был бы рад просто спуститься в подвал, взять фонари, выйти из подвала. Молча. Но, конечно, и сам Роуэл понимал, что это менее вероятно, чем, скажем, внезапный рождественский мамонтопад, который уничтожит Землю. Поэтому его приоритеты становились другими - попробовать понять и... ну нет, понимать как раз-таки не обязательно, только простить. Это было самое слабое место в плане Мэла по самосовершенствованию и его главной задачей. В момент, когда Кармэл искренне отпустит злобу и скажет: "Бог с тобой", скорее всего, это будет конец его поисков себя.
Но мальчик уже заслужил медаль за усердие, это точно. И упорство его становилось только крепче.
Он хочет дёрнуть Уоллеса за его загребущую ручонку, дёрнуть мимо себя и вниз, навстречу удару. Кармэл не знает, как и куда он хочет ударить, скорее всего, тем, что ближе окажется, и туда, куда попадёт. Это он только кажется худеньким, только в сравнении. Не с Джеком, а вообще - у Мэла не самое мускулистое телосложение. Это впечатление обманчиво, точно так же, как и первые мысли о мальчике при знакомстве с ним: "Какой добрый юноша, благослови его Всевышний". Никак не ожидаешь от него силы, буквальной физической силы, которую он может проявить, скажем, когда хочет вырваться из захвата. Или просто когда пресекает нежелательные тактильные контакты.
Но он не делает ничего. "Отпусти", - угрожающе рычит внутренний Кармэл, и вся воля мальчика, как она есть, направляется на удержание его. Джек и он делают несколько шагов, когда Мэл понимает, что не выдержит этого унижения больше. Его рука выстреливает вверх и обхватывает запястье Уоллеса. Практически около собственной шеи. Звери, знаете, не открывают шею врагу; они защищают её клыками, когтями и всем, чем могут.
"Но я - не зверь".
Кармэл представляет священника, в рясе, с крестом, но главное - с добро прищуренными глазами и такой тёплой улыбкой, что хочется плакать. Отец, чьего имени Мэл никогда не знал, тянется немного морщинистой и сухой ладонью к мальчику, и тот не отшатывается; ладонь опускается на его голову и едва-едва ерошит непослушные вихры. Чёлка скрывает лицо маленького Роуэла, и он опускает голову. Его накрывает благодарностью и чувством вины, и ещё немного - и он действительно сядет на корточки, обхватит голову вместе с коленями руками и расплачется. Ему можно. Ему всего девять лет, а девятилетние мальчики плачут чаще, чем Кармэл мог себе позволить.
В реальности, конечно, всё не так. Может, только глаза Роуэла снова светлеют, и пламя в них сменяется чем-то более спокойным, высоким, каким-то внутренним светом. И пальцы мягко ложатся поверх руки Джека и просто держат её, не сопротивляясь, напротив, словно поддерживая. Каким-то совершенно невозможным образом это прикосновение умиротворяет Мэла, отчаявшегося в борьбе с собой, даёт ему покой и радость. Джека нет - он внезапно стёрся из действительности, оставив вместо себя просто человека, несчастного, но всё ещё несущего в себе надежду. Несколько долгих секунд, прекрасных секунд Кармэл чувствует это просветление, и душа его наполняется детским восторгом, абсолютно чистым, без "я" и без каких-либо оформившихся в нём мыслей.
Священник, отечески глянув из-под тяжёлых век на мальчика ярко-голубыми глазами, гладит его по голове. Мэл - маленький Мэл уже почти шмыгает носом. Безымянный отец по-прежнему улыбается и покрывается десятками огненными язвами, которые разрастаются на глазах; Роуэл не может даже закричать. Огонь пожирает воспоминание.
Кармэл вырывается в реальность целиком, намеренно, он приходит в себя, чувствуя ледяные иглы в животе и сильно сжатые пальцы, обхватывающие кости, обтянутые кожей - по крайней мере, так это ощущается. Мальчик не знает, больно ли Джеку, предполагает, что останутся синяки, но не может расслабить руку. Для этого нужно сначала успокоить себя. Мэл боится, что на его лице виден страх, и слава Богу, что Уоллес сейчас этого не видит; но боится он зря, его лицо ничуть не выразительнее, чем обычно. Лишь глаза могли бы выдать смятение, охватившее Роуэла, и запоздалое сожаление об упущенном моменте.
Только здесь, только сейчас, отчаянно нуждаясь в зацепке, чтобы привязать разлетающиеся мысли (некоторые из которых уже готовы атаковать самого Кармэла), мальчик вспоминает о подвале. Он догоняет Джека, не взглянув на него; ситуация выглядит странно, но Мэлу плевать. Ему необходимо убраться отсюда. И там, в темноте, он сможет попытаться снова. Он был уверен, что Уоллес не остановится.
Хотя в эти несколько секунд Кармэл определённо был выше этого.

--------> Подвал

Отредактировано Carmal Rowel (Четверг, 4 декабря, 2014г. 11:04:39)

+1


Вы здесь » Orphanage "Ring of Bells" » • Архив эпизодов » Коридор


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC